РЕЧЬ НЕ О НАЗВАНИИ, НО О НАЗВАНИИ ТОЖЕ…

К своему стыду должен признать: никогда не понимал, почему пьеса Теннесси Уильямса «Трамвай "Желание"» называется именно так, как она называется? Нет, кое-какие ассоциации у меня с этими словами при прочтении возникали, особенно со вторым словом – словом "желание", но все же ассоциации эти были весьма не определенными и далекими.

Почему "желание"? При чем здесь трамвай?

Наверное, этому есть объяснение, компетентное, разумное, не исключено, что даже авторское. Но я принципиально не хотел, и не хочу, с ним ознакамливаться: а вдруг – сам догадаюсь?

Одной из целей моего посещения одноименного спектакля, в театре Приют Комедианта, была цель разгадки, таинственного, многообещающего, необыкновенного, но, как мне всегда казалось, пустого названия: «Трамвай "Желание"».

Тотчас скажу: не разгадал. Но прежде...

Третий звонок. Просьба отключить свои мобильные телефоны. Относительная тишина в зале. Кажется, заиграла музыка. Начали…

Может, я открою для кого-то секрет, когда скажу, что в основе пьесы Уильямса не много не мало – мир женщины, перипетии ее драматичной судьбы, ее психологический портрет, ее борьба с окружающей средой и индивидуумами человеческого рода, – мир женщины конкретной и женщины вообще.

Конкретная женщина – особа не из простых, с очень тонкой и крайне отзывчивой на любые проявления жизни душевной конституцией, отсюда – расшатанная психика и не совсем здоровое сознание. Если сразу учесть, что речь, в общем-то, должна идти не столько о труде драматурга, сколько о работе постановщика и актеров, т.е. не о пьесе, а о спектакле, то следует сказать: Марина Солопченко, в своем понимании роли Бланш Дюбуа, так зовут героиню «Трамвая "Желание"», и в трактовке данной роли, близка к совершенству. Конечно, прежде всего, похвалы достоин режиссер (Михаил Бычков), за то, что сделал правильный выбор, пригласив наиболее подходящую на эту роль актрису, но сказать, что Солопченко ничего сложного для себя не делает, а просто играет в свойственной ей манере, как в том же «Тойбеле и ее демоне», где в ее исполнении так же – существо забитое и растерзанное обстоятельствами, ни язык, ни рука (чтобы повторить сие на клавишах) не поднимутся.

Дюбуа-Солопченко – это, действительно, целый мир – мир, прежде всего, внутренний, с обманными внешними проявлениями, мир диковинный и в то же время натуралистичный, мир крайностей, но крайностей не в диапазоне: великая радость – великая скорбь, а в амплитуде колебаний: природная духовная чистота – развращенная, по ряду причин, плоть (не развратная, в этом глубинная разница, а развращенная, по сути, отданная в полусумасшествии на поругание).

Не возьмусь сказать, как играют данную роль другие (не видел), но у автора Бланш Дюбуа не обязательно столь сложный человеческий механизм, каким трактует ее Солопченко. Находясь почти всегда на грани – вот-вот и начнется истерика, актриса постоянно сдерживает себя, а точнее свою героиню от очевидных проявлений ненормальности. В версии Приюта Комедианта перед зрителем предстает не сумасшедшая, все же, – ну, слава Богу, – признанная, в итоге, сумасшедшей (не исключаю подобной интерпретации); не абсолютно, на первый взгляд, здоровая дамочка, угодившая в психиатрическую лечебницу только волею роковой судьбы и последней капли в море неудач – разоблачения ее предосудительного прошлого и, как следствие, расставания с наметившимся было женихом (последний шанс, других не будет); не просто слабовольная дура, черт знает, что о себе возомнившая, которой не повезло в жизни, и она подалась, не подумавши, в проститутки – какую и не жалко совсем, – а истинно несчастная, сломанная, раздавленная (она хрупка, а мир тяжеловесен), достойная сострадания или хотя бы понимания женщина. Достойная, прежде всего потому, что она-то как раз и не хочет, чтобы мы – граждане этого света – ее жалели, чтобы ей сострадали, чтобы думали, что в ее судьбе что-то не так, что все плохо или, мягче – не очень хорошо. Она держится, бодрится, принаряжается, старается хранить самообладание и, несмотря на крайнюю близость к бездне, пытается смотреть вокруг мечтательными глазами.

У драматурга обнаженный нерв, отчаяние и неуравновешенность центральной фигуры тоже заложены, но у него нет четкого руководства к действию. Кажется, что Бланш можно изображать по-другому, поприземленнее, что ли, попроще. Или нельзя? Авторы спектакля, режиссер и актриса, посчитали, что нельзя, что иначе будет лишь пересказ определенных жизненных обстоятельств, что надо именно так – на грани, между криком и шепотом, между «дура ненормальная» и «вполне адекватная особа», между красотой и уродством, греховностью и святостью, в результате – между жизнью и смертью. И, безусловно, посчитав так, так посчитавшие поступили правильно. Но посчитать, хоть так, хоть эдак, совсем не означает, смочь. Бычков и Солопченко смогли.

«Трамвай "Желание"»… По-прежнему не раскрыта загадка названия. Ну да, жизнь, в принципе, тот же трамвай – едет себе и едет, от пункта А в пункт Б… Но почему не такси, не автобус?.. И как быть со вторым словом? Да, все мы преисполнены желаний, но и что из того? Иди и осуществляй! Люди творцы своей судьбы, кузнецы (часто мнимого) счастья. Вроде как…

Трагичное повествование о жизни и, считай, смерти Бланш Дюбуа происходит на фоне ее непростых взаимоотношений с мужем ее родной сестры Стеллы, неким Стенли Ковальским, в чей дом она приезжает погостить (приезжает погостить – это на словах, на деле – сделать безвременную остановку, т.к. своего угла у Бланш больше нет – жить ей негде). Тут уж – при всем своем брутальном арсенале – выступает Баргман. Удивительно, при, казалось бы, внешней очевидности и однозначности – небрежный, снисходительный, избегающий лишних телодвижений великан, чей характер нордический, этот актер, особенно в настоящее время, совсем не так очевиден и однозначен, как может показаться даже на искушенный, но все же поверхностный взгляд. Беда и удача Александра Баргмана, как исполнителя роли Стенли, в том, что на петербургской сцене его чрезвычайно много – он во всем и повсюду. Беда, потому что он очень уж типажен и, играя, например, эдакого мачо-раздолбая в постановках т-ра им. Комиссаржевской: «Ваал», «Дон Жуан», – таковым и кажется. Никто, после этих спектаклей, не говорит: Дон Жуан (облизнулся), Ваал (пронзил взглядом), – все говорят: Баргман. Удача, как ни странно, в том же: опять-таки – фактура, но уже не мачо, а большого, сентиментального, доброго, не исключено, что и сюсюкающего ребенка: почти такой актер в «Лесе» театра на Литейном, совсем такой в недавней премьере Такого театра «Главное забыл», и даже больше, чем такой, в спектакле того же (сплошные такие) Приюта Комедианта «Сбитый дождем». Так вот, если зритель идет на «Трамвай "Желание"» из Комиссаржевки, то он попадает все на того же Баргмана – Баргмана-Ваала, Баргмана-Дон-Жуана, словом – бессердечного сердцееда, меняются лишь обстоятельства. Но, если удостаивать своим вниманием исключительно Приют… – то никаких ассоциаций не возникнет, напротив, после мямли и подкаблучника в «Сбитом…» брутальный пОляк… будет выглядеть особенно оригинальным: жестким, жестоким, больше скажу – ужасающим. Герой Баргмана буквально уничтожает последнюю сцепку Бланш Дюбуа с миром, испепеляет ее неожиданно возникшую, словно самим Господом ниспосланную, спасительную надежду на нормальную – ПРОСТО НОРМАЛЬНУЮ жизнь. О чем-то особенном и великом несчастная уже и не помысливает, вернее, помысливает, но опять же, исключительно на словах. Мол, есть у нее на примете один миллионер, и так далее…

Баргман-Ковальский жесток, хладнокровен, расчетлив, и – Бланш права – примитивен. Он вовсе не иезуит, не искушенный мститель (повод есть: сестра жены его откровенно недолюбливает), он не хитрован, не премьер закулисья – он все несет наружу, он открыт, дерзок, прямолинеен – беззастенчив, нагл, самолюбив и меркантилен, что, впрочем, не мешает ему считать себя чуть ли не исключительно борцом за справедливость и защитником интересов своей жены («твоя сестра – воровка, ты – в пролете») и своего приятеля Митча («открой глаза, Митч, – тебя дурачат, она же волк в овечьей шкуре, вернее блядь, но в парандже святоши»).

Противостояние Бланш – Стенли, Солопченко – Баргман и по своему накалу, и по своей сути, и по заложенным в нем драматизму и правдоподобию – одно из самых ярких и увлекательных явлений конфликта на петербургской сцене – столкновения полудобра и полузла, т.е. двух составляющих человеческой жизни, но без обобщающей идеи, мешающей порой уверовать в истинность происходящего, пропустить предлагаемые со сцены обстоятельства через себя, т.е. противоборство судеб (речь уже не о характерах), без гипербол и символизма. Падшая женщина с душой ангела, желающая утаить свой грех, забыть все, как кошмарный сон, встать с колен и, гордо выпрямив спину, идти, всего-то – ИДТИ: не лететь, но уже и не ползать, – противостоит в спектакле Приюта Комедианта черно-белому цинизму, не желанию учитывать нюансы и оттенки, наоборот! – желанию мыслить по стандарту, мерить индивидуальное общим аршином, уничижать слабого, тем более гордого, неустанно доказывая тому свое превосходство.

Желающая… Не желанию… Желанию…

«Трамвай…»

Ясно, почему не такси, не автобус. У тех – больше свободы. А здесь – марш на рельсы, и никакого руля. Так что же автор пьесы хочет сказать данным названием, что жизнь человеческая предопределена, остановки, маршрут и даже траектория движения заранее известны? Желай не желай, другого пути и других мест пребывания, пусть и временного, не будет? Или это ЖЕЛАНИЕ ежедневно постукивает за окном своими чугунными колесами, дребезжит и дает сигналы – предостережения: бросай все, уезжай отсюда? А что если это намек на то, что, по сути, не так уж и много нужно человеку для счастья, для гармонии жизни: катайся себе туда и сюда (дом-работа, работа-дом) и не думай? Горе от ума – двойное горе. Или же: желай большего, и не будь трамваем? А вдруг эта трамвайная трель (она слышна и в спектакле) – призыв услышать другого – постороннего, но тоже живого человека, обратить внимание не на себя: может, кто-то другой попал в беду, и ему нужна твоя помощь? Может, это глас Хроноса, предупреждающего, что все мы смертны и скоро конец? ...и что наши не сбывшиеся желания – это всего лишь остановки, которые мы проспали (заболтались, увлеклись) или до которых мы не доехали – не потому что умерли, просто наш дом находится в другом месте? И где гарантия, что там, на тех остановках, за, перед и рядом с ними лучше?..

Вопросы, вопросы… В них нет ответа. Но есть ответы.

Постановка театра Приют комедианта по одноименной пьесе Теннеси Уильямса «Трамвай "Желание"» не разоблачает секрета названия, а если и разоблачает, то частично, двусмысленно.

И нет, по-прежнему, не совсем – нет, а да – не одномерно и масштабно.

Означенный спектакль не о трамвае и желании, а о жизни, во всей ее универсальности и полноте, – о жизни внешней и внутренней, а значит: и о трамвае, и о желании тоже.